Любимые футболисты нашего детства. Олег Блохин Возлюбленные футболисты нашего юношества. Олег Блохин

Старенькый журналист Шмитько, выяснив в один прекрасный момент, кто был возлюбленным футболистом моего юношества, налил еще по немножко и удивленно поинтересовался:

– А почему не Кипиани либо Черенков? В то время, про которое ты говоришь, они игрались увлекательнее, в их проще было втюриться. Чем тебя увлек Блохин?

Заслуженный сотрудник познакомился с Блохиным, когда тот не забил к тому же 10 мячей во взрослом футболе. Он вообщем лично знал всех, начиная, кажется, с профессионального юноши Николая Старостина и его брата-подростка Андрея. Так что его недоумению можно было веровать – по последней мере, возлагать, что оно вызвано не столичной пропиской, как у многих других, а вкусом на игроков. Да я и сам задавал для себя этот вопрос. Только четкий ответ до того разговора мне не требовался. Хватало шаблона «болел за Киев и автоматом за Блохина». Собеседнику его тоже, кстати, хватило: он хвалебно покивал головой в том смысле, что других обстоятельств, наверняка, и не могло быть, и откупорил последующую тему.

А я задумался. Для начала попробовал вспомнить, с какого момента начал смотреть за Блохиным. Стремительно обусловил, что в девять лет уже болел за него и даже малость огорчался, если забивал не он. Позже старательно прогулялся по памяти вспять и нашел самую первую игру, смотря которую, осознавал, что вот это – Блохин, он лучше всех забивает голы и в него можно веровать. Это был матч «Динамо» со «Спартаком» летом 1981 года. В голове сохранились три куска: что каждый раз, когда на дисплее появлялось большущее белоснежное, быстро перемещавшееся нечто, комментатор увеличивал глас, что перед самым перерывом киевляне забили, и Блохин как-то был к этому причастен, и что сходу после перерыва он забил сам, и это подавалось как знаменательное событие. Видимо, в тот момент я и избрал для себя Блохина. Позже уже, через время, я вызнал, что тот гол сделал его основным бомбардиром чемпионатов СССР. Для меня, шестилетнего, он стал таким с первой же осознанно воспринятой и зафиксированной нервными сенсорами игры.

Каждый раз, когда на дисплее появлялось большущее белоснежное, быстро перемещавшееся нечто, комментатор увеличивал глас

Но почему все-же Блохин, а не Кипиани, Дараселия, Гуцаев, Шенгелия либо Чивадзе? Геройский выигрыш ими Кубка кубков весной 81-го я тоже лицезрел и уже тогда отличал их друг от друга. Почему не Черенков либо Гаврилов, не Хидиятуллин и не Оганесян, почему не Газзаев, чья фамилия, когда демонстрировали столичное «Динамо», произносилась в 20 раз почаще всех иных?

Скорей всего, ровно поэтому же, почему мы избираем для себя друзей посреди соседей по двору и одноклассников, а некие по тому же принципу позже находят жен и собутыльников. Это мир, который окружает нас с первых дней многие годы, сформировывает и воспитывает, при этом другого для нас вначале не предвидено. Мы попадаем в него независимо от того, какие таланты, нравы и склонности нам даны природой; нас никто не расспрашивает при рассредотачивании – ну и позже, в случае ошибки, не извинится. Обоссанная подворотня в рабочем квартале либо ухоженная поляна около «элитной» многоэтажки, комфортный дворик в центре Берлина либо упершийся в проезжую часть, а то и в эстакаду единственный подъезд «хрущевки» на окраине Ивделя – кому как повезет.

С футбольной средой то же самое: в ранешние годы мы или заложники пристрастий родных и близких, с самого начала склоняющих нас на свою сторону, или паства телевизионных проповедников, без труда, в два слова объясняющих нам, несмышленым, кем нужно восторгаться. Фактически все мы поначалу слышим звук футбола (поточнее, голоса тех, кто нам о нем ведает) и только позже лицезреем его. Наивно мыслить, как будто мы сами, единолично выбирали из всего нескончаемого обилия команд и игроков, за кого болеть, кем восторгаться. Нет, поначалу нам неназойливо очертили узенькие границы бытия (двор, класс, состав конца Лиги чемпионов), и только позже уже мы сами.

Дед мой пристрастий никогда не выказывал, зато дядя жил в Киеве и нахваливал мне «Динамо». Вот так я и склонился в ту сторону. А болей дядя за «Спартак», этот текст наверное был бы о Черенкове.

Только не нужно мыслить, как будто я против. Мне всегда нравился мой детский выбор, и с возрастом отношение не поменялось. Благодаря ему мой болельщицкий старт вышел нескончаемо счастливым. С лета 1980-го, когда все началось, в течение полутора лет киевское «Динамо» не проигрывало, сборная СССР по футболу не проигрывала, и сборная СССР по хоккею (куда же без нее в те деньки?!) тоже практически не проигрывала. Я был уверен тогда, что это закон природы. Хоккеисты однажды все-же проиграли, 3:7 в Канаде, но я был убежден, что это понарошку, что непременно состоится еще одна игра, реальная, и закон будет соблюден. Прошло дней 5, игра вправду свершилась, наши одолели 8:1. Я совсем и не опешил; так было верно.

Блохин был лучше всех, и с этим никто не спорил. Это был очередной закон природы

За эти 18 месяцев, как уже сказано, я успел выделить себе из череды громких, без конца доносящихся из телека фамилий (Третьяк, Дасаев, Чивадзе, Мальцев, Пугачева, Фетисов, Жлуктов, Брежнев, Балтача и т.д.) одну, маленькую как плеск водопроводной капли, и от всей души вожделел ее владельцу величия. Само собой, в голове не отложилось ни 1-го тогдашнего воспоминания от его игры, но когда через несколько лет я начал заниматься в секции, выяснилось, что у Блохина я многого нахватался. А конкретно – резвее всех бежать с мячом по кратчайшей прямой к воротам, поточнее всех по этим самым воротам лупить и без конца кричать на партнеров. Равномерно они в издевку стали звать меня Блохиным.

Конкретно с того момента я болел за него серьезно. До таковой степени, что мой музыкальный учитель, а на данный момент просто друг Сергей Валентинович специально разыскал и подарил мне на десятый денек рождения книгу Блохина «Право на гол», которую я мгновенно прочитал до дыр. На всех «Кожаных мячах» и иных турнирах я играл строго под 11-м номером и очень гордился, что всякий раз забиваю больше всех, «как Блохин». Но еще посильнее веселило, что возлюбленный футболист, невзирая на приличный возраст, всегда в порядке и после каждой принципиальной игры его хвалят. С Португалией в 83-м в Лужниках, с Францией тогда же на «Парк де Пренс», с британцами на «Уэмбли» через год Блохин лучше всех, и с этим никто не спорил. Это был очередной закон природы.

Нарушил его – как и предшествующий 3-мя годами ранее – странноватый человек по имени Эдуард. Меня не могло не огорчить чемпионство его минской команды в 82-м, но это я еще стерпел, зато приход этого тренера в сборную смотрелся таким возмутительным недоразумением, что расслабленно принимать это было нереально. И не только лишь так как Эдуард наводнил сборную второсортными, неинтересными футболистами и принялся проигрывать матч за матчем, но приемущественно так как он отказался от Блохина. Я решил, что это не от огромного мозга, и в первый раз в жизни не стал интересоваться делами сборной. Тем паче что Киев после 2-ух гнусных сезонов опять стал подниматься и, как сначала 80-х, обыгрывать всех попорядку.

Каждый фуррор Блохина воспринимался мной как величайшее событие. Узость взглядов не мешает широте восприятия

В рассказах коллег о возлюбленных футболистах срок ярчайших воспоминаний очень короток – от одной игры до 1-го скоротечного турнира. Мне и тут подфартило: 33-летний Блохин, за которого я уже много лет болел (даже подумывал, не зачесывать ли мне челку на ту же сторону, что и он), но который вроде как уже заканчивал карьеру, выдал вдруг два выдающихся сезона. В первом он забил давно ожидаемый 200-й гол в чемпионатах СССР, в последующей игре сделал хет-трик (1-ый и единственный в моем присутствии), и я, 10-летний шкет, воспринимал поздравления от друзей, как будто полностью к этим событиям причастен. А позже была счастливая весна 86-го, когда он в одиночку заломал в полуфинале пражскую «Дуклу», а конец против «Атлетико» отыграл с первой до последней минутки (поговаривали, что на уколах) и кое-где незадолго до последней, под мой нечеловеческий визг, после незабвенной «веерной комбинации» забил за шиворот старому аргентинскому вратарю Фильолу. И стоял позже на бровке и длительно хлопал в ладоши зрителям, а они ему. Единственное, что меня тогда разочаровывало – что я не там, не посреди этой толпы на «Жерлане» и не могу лично ему похлопать.

У вас бывали такие моменты в жизни?

Позже я уехал в пионерский лагерь, где нас выручали от чернобыльского инфецирования, и помню, как в один прекрасный момент рано поутру старшая пионервожатая разыскала меня в умывальнике и торжественно сказала, что ночкой Блохин забил Канаде. Позже я возвратился из пионерлагеря, отправился в 5-ый класс – а Блохин все продолжал забивать. В тот денек, когда ему исполнилось 34, он лично крушил в Кубке чемпионов шотландский «Селтик», и встревоженные соседи бежали к нам выяснить, почему я ору на весь дом как резаный и не случилось ли чего. Кое-где в те же деньки – мне не охото лезть в справочники, я ведь для вас все это по памяти секу, как отложилось – он вышел на смену в сборной, за какую практически уже не играл, и точно так же в одиночку уничтожил Норвегию: дал, забил, опять дал.

Наверняка, если б в то время было спутниковое телевидение и нам без конца демонстрировали различный футбол, потоки забитых мячей Марадоны, ван Бастена, Уго Санчеса, мои воспоминания могли быть нечеткими, размытыми, с напластованиями других чувств. Но футбол у нас тогда был единственный, русский, весь остальной мы лицезрели только в матчевом противоборстве с ним да раз в четыре года на чемпионатах мира (их на тот момент в моей жизни было всего два, а чемпионатов Европы, считай, и совсем не было), и поэтому каждый фуррор Блохина воспринимался мной как величайшее событие. Узость взглядов не мешает широте восприятия.

А понимаете, на этом месте я, пожалуй, закончу. Так как возлюбленного футболиста моего юношества я лучше и более четко всего запомнил вот тогда, в 86-м. Все, что было позже, не имеет дела как минимум к одному из критерий темы: или к возлюбленному футболисту, или к моему детству. Блохин неприметно доиграл последующий сезон, покорив матчевый рекорд Шустикова – последний из русских, которые он мог покорить. Позже уехал в Австрию и пропал из поля зрения. А в 89-м расстался с футболом.

Совпадение это либо нет, но ровно тогда же завершилось мое детство.

Василий Уткин о Фернандо Шалане

Станислав Рынкевич о Ромарио

Миша Калашников о Кили Гонсалесе

Иван Калашников о Маттиасе Заммере

Дмитрий Длительных о Поле Скоулзе

Денис Романцов о Мише Еремине

Станислав Минин о Георге Хаджи

By cskvv

Leave a Reply

Your email address will not be published. Required fields are marked *